Кошки и совы

Лишь бы ниче не делать

С вечера под подушку - сбудется непременно,
Голову, что ли, сунуть и поумнеть к утру?
Есть и еще рецепты: таз выбираешь медный
И накрываешь... впрочем, это нехитрый трюк.

Можно в песок зарыться: глухо рыдали б дети
Над убиенным замком, был бы песок в слезах.
Можно с моста на реку до дурноты глядеть и
Так и уйти, от шеи камень не отвязав.

Можно не спать в надежде, что прояснятся тучи,
Чтобы бездонной ночью в небе увидеть знак.
Только бы жизнь однажды не показалась скучной,
Лишь бы ниче не делать. И ничего не знать.


Чайки, ивы

Если не хочешь запоминать - ладно. Прекрасно и за двоих
Я откадрирую этот сон, этот нечеткий снимок.
Чайку как челн перестав качать, ветер от речки летит до ив
прятаться в ивовых волосах, перемешаться с ними.

Вальс одуванчиковых семян, каждому - маленький парашют.
Все хорошо, только рядом зверь бродит, мохнат и жилист.
Это, знакомьтесь, мои стихи. Дикие. Я же их не пишу
часто. А редко не приручить. Так и живут - чужие.

Некогда с ними, а повод... он мелок, конечно, и пустяков,
Так и не влиться моим стихам в путаность городскую.
Если вглядеться, они как я, только помельче и без очков.
мечутся, силятся рассказать, а промолчав тоскуют.

Нынче мы счастливы. Оттого ль, что разогнали своих зверей,
Звери отчаялись. И не ждут, съежились боязливо.
Все-то мы чьи-нибудь, что уж там... Этого я назову Хорей.
он будет жить у меня. У нас. Счастливо. Чайки, ивы.

Варежки

Где-то последний сверчок допевает соло,
Дома кровати бессонны, а сны узки.
Шумно сражаясь с молью на антресолях,
Ищут друг друга варежки и носки.

Полночь - незрелая слива, тугая завязь
Ночи. В прихожей шепот шарфов и шуб
Слышен, и чертыхается в темном зале
Злой полтергейст, запнувшийся о фэн-шуй.

В елочку или малинового цвета,
Связанные из кошек, и коз, и лам -
Если резинки белой меж ними нету,
Варежки расползаются по углам.

Страх одиночества ночью ужасно вреден,
Злой полтергейст задумался и завис,
Все мы немного спим и немного бредим.
Скоро светает. Варежка, отзовись!

Autumn

Дачи оставят на зиму в белых чехлах, ржавеет
бочка, плоды не снятые, краешки чахлых листьев.
в этом пространстве праздности память раскроет веер
мыслей о всех упущенных людях или делах.

тщетно ходить на цыпочках - яблоки будут падать.
грустно. стихи рождаются длинными, слог их выспрен.
августы молча снимутся и побредут на пажить.
режут, стуча по дереву, зимний уже салат.

пору цветенья бабочек, пору молочных крынок -
все пропустили. медленно льется с медовых ложек
все, что случилось теплого, все, что неповторимо.
что-то в тебе взбунтуется, с миром пойдет вразрез

и понесется по ветру выходом тихим: autumn...
будешь писать, и критики скажут: "опять про то же!",
словно бы по наитию, взглянешь: мелькнуло что-то,
вот оно было, вот оно, жалко, не рассмотрел.

Открытка с Байкала

Два часа ночи

Поверженные тени у дверей
И на ковер пролитый лунный сок,
Оконной перекладины тире
И абажура желтое лассо.

Ни сна мне, ни бессонницы не знать
В слеженьи за мерцанием блесны,
И где они бродили допоздна,
Мои трудно читаемые сны?

По облаку шагает белый кот,
Квартира полна лунного зверья.
К чему же ночь дана мне целиком,
Когда и сотой доли не объять?

Сверну ее - и спрячется меж штор,
Где мыслимо-немыслимо темно,
За что она мне послана, за что
Не проходящей болью головной.

Вся фабула нехитрая ее,
В росе на не затоптанной траве,
В движении из речки в ручеек,
Коротком превращении в рассвет.

Как мята, как лимонник и тимьян,
Как запахи полуденных цветов,
Ни с кем не поменяюсь этим я,
Со мной не поменяется никто...

Пока мы тут

Пока мы тут, забросим сеть, заманим свет, засядем ждать
И распаковывать весну, как будто принятую в дар.
Над набережной - облака, скребутся о ее наждак,
День закругляется, и лучшего не будет никогда.

Пока река бежит к ногам, потом обратно - так она
Играет с нами в океан, пока вода, пока песок,
Мы балансируем над всем, шагая с лодки на канат,
Туман во мне, туман вовне, туман приляжет на осот.

Я не в единственном числе, ты не в единственном числе,
Пока мы тут, пока сомы в сетях и время стерегут...
Вода устала наблюдать, волна затапливает след,
Следы воды впитал песок, нас не было на берегу.

Не в обиду

этот памятник выполнен в пластилине
в неприятных тонах мимозовых.
этот Плиний, Феллини и прочий иней -
на стекле очков моих розовых.

вы читали стихи мои. но чета ли
вам густая моя поэзия?
по стене узорами а-ля Палех
расползутся в потемках фрезии.

иногда я мечтаю о водоемах,
где изысканно бродят страусы.
восхищаюсь Дидро, пирогом слоеным
и колючей щекой арт-хауса,

замечаю на небе оттенки карри,
Мураками глотаю в сборниках.
иногда я немного гуманитарий.
в полседьмого. по четным вторникам.

Полнолунные сны

Люпиновые ночи. По синему
Прожилки голубого. Узорными
И даже кружевными текстурами
Закрашены заплатки меж звезд.

И светится почти апельсиново
Единственная лампочка в городе
И кажется безвыходно хмурою,
И греет в темноте желтый хвост.

В квартире иллюзорно и дымчато,
Перед глазами пляшут петунии,
И будто смотрят мордами лисьими
Отточенные карандаши.

Свернемся в бесконечность? За вычетом
Секунд каких-то, мы в полнолунии.
Весна покажет облик свой истинный,
Чего-то навсегда нас лишив.


Сто двадцать кадров

Все некогда спокойное рябит.
Апрель стареет, скоро будет вице-.
Ты ждешь меня над волнами Оби,
А я не успеваю появиться.

Сто двадцать кадров сделаю - сотру,
Сто двадцать раз заговорю - не с теми.
Ты ищешь под ногами и вокруг,
Но не находишь времени растений.

Два чая остывают в потолок,
Неспящий Будда отрывает веко.
Над Обью ветер солнце истолок.
Все выглядит насыщенно и веско.

В воде как будто варят лук-севок,
Чтобы пасхально солнце перекрасить.
И слаще, и размеренней всего,
На реку льется мед закатных пасек.

Такая неспокойная вода,
Такие неотчетливые встречи...
Я буду бесконечно ожидать.
Щелчок затвора. Кадр пересвечен.

Счастье, когда

Это в морских ракушках волна гудит -
в наших речных двустворках тепло и тихо,
Счастье элементарно, как бигуди,
Вкусно, как мятный пряник и облепиха.

Листьев дрожание сотнями гамм и альф,
Спутанность дней, ночей, вечеров и утр,
Лето, босые ноги, босой асфальт,
И не стоят над душой, и не лезут внутрь.

Кошек урчанье, лимонная пастила -
Счастье, когда не совестно быть счастливым.
На расстояньи распахнутого крыла
Располагаешься ты, расцветают сливы.

Боязнь точек.

А потом у тебя зацветают вишни,
и созрев опадают, и пропадают,
по буреющим листьям идешь, глядишь на
облетающих птиц, и в какую даль им
улетать, представляешь - и сразу жутко,
неуютно остаться, и круг твой сужен,
может, осенью этой тебя сожгут, как
стаи листьев, над пламенем перья кружат,
запах гари и скорого снегопада
расплывается, ты стекленеешь будто,
превращается сцена в статичный кадр,
безысходность глядит из собачьей будки
и скулит, вот и снег, ты чего-то ищешь
на снегу и на варежках, все пытаясь
задержать эти точки, но мерзнут вишни,
предложения, руки и запятая

Предчувствие второго февраля

Вечерних пробок медленное варево
Густеет. На мосту маршрутки спят.
Все лишнее, о чем ни разговаривай.
Все кончится. Февраль идет на спад.

Не вслушиваюсь. Кажется, по радио
Судьбу мою читают по ролям:
Со всеми, по сюжету, не поладило
Предчувствие второго февраля.

Окошки бурым инеем заветрены,
Оттаивать - и лень, и не резон.
Наверняка пейзажи не приметные,
Наверняка завален горизонт.

Спасаемся, изыскиваем методы,
но все уже заверчены в рулет,
Мне некуда. А чаще просто некогда,
И я останусь в этом феврале.

Сползают со стекла, рукой согретого,
изображенья жителей лесных.
Но ты наверняка не видишь этого
В маршрутке от Речного до весны.

и только

и нет на земле ничего белей, и нет ничего алее,
чем стаи невиданных снегирей на выснеженной аллее.
нет сказочней вечера января: спускается небо с веток,
по тихому снегу бежит звезда и гаснет у края света.
спят люди на всех этажах земли, как книги на дальних полках,
и нет ничего ничего уже. зима да зима. и только.

конец января

мне тихо, как в книге. дожив до такого,
я мудр, как книги, мне ясно, как им
всё. стану, глядишь, словарем я толковым
(конечно, толковым, не абы каким).

и станет мне ясно, что все очень плохо,
что счастье не вечно, гюго не виктор,
и тихо мне, словно я в томике блока,
который сто лет не читает никто.

У кого как, а в моем журнале наступает 2010 год, так уж вышло:)
А еще - я успеваю опубликовать вот это вот:)


2009

право же, странно: сколько еще расти нам,
год провожают, а я, когда буду старым,
в "Вальсе цветов" спускаясь по серпантину,
все уменьшаясь, елочным стану шаром.

будете доставать перед новым годом,
бережно распеленывать (я стеклянный),
полупогасшим третьим с конца диодом
будет щербато подмигивать мне гирлянда.

в каждом перерождении век недолог
шара. всего-то вертеться на нитке длинной
мне, пока плачут петарды, а запах елок
не отличим от запаха мандаринов.

*Почти два часа ночи. Все, что я хотела сказать здесь, сказано давно там, там и в других местах. Странно было бы описывать все, поэтому приходится брать каждый 25 кадр. И получается вот такое:*

Рыжие

Самозамкнулась кошка перед метелью,
Ты - канитель моя, вечное опасенье,
Нашей душе, болящей и нераздельной,
Вечно дрожать на январских снегах в осеннем.

Неотдалима и неодолима одурь:
Плыть до тебя, от верфи и до крушенья,
Нет для тебя ни имени и ни броду,-
И подступает удушье косынкой шейной.

Нет меня перепуганней и смелее,
Я - твой официальный нашейный камень.
Звери к зиме меняются и белеют,
Мы же останемся рыжими дураками.
-)

вот такие строчки рождаются, когда никакие строчки не рождаются:

стихи мои вольны. уж очень просто им.
наглеют. надо быть предельно злым.
ну что вы, мои белые, несносные,
не вяжетесь в обычные узлы?..

вот написалась бы поэма хоть одна
без этих ваших тропов и фигур,
и если муза прозы - тягомотина,
то муза у поэзии - сумбур.

проще некуда

пространство уминается в брикет,
где душно этой осени, как таксе,
которой на коротком поводке,
не удавиться и не разгуляться.

под перепонкой старого зонта,
под чешуей осклизлого навеса,
стоим, чтобы беднягами не стать,
которых дождь на ломтики нарезал.

произрастает во поле маис,
и не мои галеры в море тонут.
пока во гневе боги не мои,
храни меня, ракушка из бетона.

ты, урывая свежее с лотка,
пугаешься и крестишься подчас, но
как все-таки бездонна и сладка -
твоя к чужому горю непричастность.

шипит осенних месяцев рагу,
и пусть зима приходит поскорее,
мы овощами ляжем на снегу,
в надежде, что когда-нибудь созреем.

Абстрактное рассуждение о природе чувств

Поверишь ли, мне тяжело рассказать про то,
Что летом туманы по таволге проплывают,
Что невысоко над стоячей водой проток
Плывут одуванчики рваной белесой стаей.
Мне кажется, я люблю в тебе это все -
Сгущенное счастье и запах его, и привкус,
И долгие дали, засеянные овсом,
И спелые облака тяжело и низко,
И гнаться за стрекозой, оттолкнувшись от
земли, а потом над поляной пастушьих сумок,
Расправить себя и продолжить ее полет.
Ты - самое лучшее, что я могу придумать.

вот счастье. лопай и молчи: шурши желтеющей травой,
раздай синицам семена, ногами листья уминай.
когда немеешь, все равно, какой семье языковой
принадлежат твои стихи, народы их и племена.

будь старой лодкой и линем, на глубину не заплывай,
но чую - тщетно. ночь черна, и ты полезешь на рожон,
потом подкараулишь стих и грубо схватишь за слова,
а он еще/уже не жив. он вырожден, но не рожден.

в березах глохнут голоса. кому ты это написал?
придумай листьям имена, туман ладонями разгладь,
поймай закатные лучи у черной кошки на усах -
ноябрь нацелен на тебя, бездонен, томен и стоглаз.

таких как ты не легион - вагон и малая арба,
не из-за вас ли мы не спим, карабкаемся по коре?
и может, из-за вас зима ушла не солоно хлебав,
скребутся мухи в янтаре, колышет вечер очерет...